Книжный каталог

Шкловский В. Самое шкловское

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Шкловский В. Самое шкловское Шкловский В. Самое шкловское 626 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Виктор Шкловский Самое шкловское (сборник) Виктор Шкловский Самое шкловское (сборник) 329 р. litres.ru В магазин >>
Виктор Шкловский Самое шкловское Виктор Шкловский Самое шкловское 564 р. book24.ru В магазин >>
Виктор Шкловский Самое шкловское Виктор Шкловский Самое шкловское 559 р. ozon.ru В магазин >>
Шкловский В. Виктор Шкловский. Собрание сочинений. Том I. Революция Шкловский В. Виктор Шкловский. Собрание сочинений. Том I. Революция 842 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шкловский Шкловский 1000 р. msk.kassir.ru В магазин >>
Березин В. Виктор Шкловский Березин В. Виктор Шкловский 817 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Виктор Шкловский

Неизменный ускоритель (О Викторе Шкловском) Поделиться

В 1963 году в статье о Викторе Шкловском я писал: «Бывает же такое сочетание слов: «Юбилей Виктора Шкловского». Несоединимо!

Парадный рокот зала, торжественные улыбки, цветы у президиума и. Нет, не подходит эта юбилейная пышность В. Шкловскому. Гораздо лучше звучал бы заголовок: «Полемическое выступление В. Шкловского», или «Будем спорить со Шкловским!», или «За Виктора Шкловского».

В. Шкловский — человек, разбрасывающий мысли.

Из одних оговорок В. Шкловского были «нашиты» десятки диссертаций.

На одной критике его ошибок вырастали авторитеты. Но жестоко ошибается тот, кто бездумно подберет любую брошенную им мысль, потому что мысль эта может оказаться и основанием новой теории, и просто черновиком раздумья, уже перечеркнутым и забытым самим автором!» («Октябрь», 1963, № 9).

С тех пор прошло четверть века, но и сегодня я готов повторить то, что писал тогда.

Виктор Шкловский был не только критиком, или ученым, или искусствоведом. Он был еще «жизненным ускорителем», заставляющим работать мозг и сердце в убыстренном темпе.

Он обладал редким умением вызывать гнев посредственностей, сторонников «реализма на подножном корму», псевдоакадемических тупиц и ортодоксальных молчалиных. Еще в «Литературной энциклопедии» (т. 7, 1931) о формалистах было сказано лаконично: «Не приемля ни пролетарской революции, ни той культуры, которую она несла с собой, буржуазный формализм отграничивается от нее рамками «чистой науки». На базе этого неприятия и возникает формалистский «аполитизм», то и дело оборачивающийся прямой реакционностью (см., например, «Мой временник» Б. Эйхенбаума) и ярко дающий себя знать в беззаботных насчет методологии писаниях В. Шкловского. Формализм вырастает на характерной для всего буржуазного мышления этой поры идеалистической базе».

Простенько и со вкусом. Не будем переносить критерии нашего времени на много десятилетий назад.

Но критика Виктора Шкловского, обязательное обучение его основам марксизма-ленинизма, необходимые оговорки в оценках сопровождали его всю жизнь. А сам ученый двигался, развивался, шел от открытия к открытию.

Есть две области, которые мне особенно близки у Шкловского: это та часть его работ, которая посвящена современному искусству, Маяковскому и литературе, сопредельной с фольклором. Думаю, именно Шкловскому принадлежит открытие «малой литературы» — той, которая началась лубочными изданиями и дожила чуть ли не до революции, литературы, шедшей где-то третьим или четвертым планом.

Я с уважением перелистываю его самые старые статьи; среди морщин нет-нет, да сверкнут молодые глаза.

Цель этих статей — помочь новаторскому искусству.

«Мы должны понимать, — писал В. Шкловский, — что единство самобытного нравственного отношения к предмету описания для разных эпох разное, как отличается для разных эпох сама нравственность».

Вел ли Шкловский речь о Фильдинге, или Л. Толстом, или Шолохове, он прежде всего осмысливал эпоху и человека в ней — и не просто человека, а гражданина определенной социальной среды. Развитие литературных форм он связывал — и это естественно — с развитием общества, с классовой борьбой (в отличие от некоторых «младокритиков», боящихся даже упоминания о социологических проблемах литературы!).

Книга Шкловского о Маяковском — это книга открытий.

Книги о русской прозе — это книги решений.

А ведь были еще очерки, сценарии, повести.

Людей, которые полюбили Маяковского через шесть лет после его смерти, было довольно много.

При жизни поэта друзей у него было меньше. Виктор Шкловский был одним из самых верных. И остался до конца. Запомнились его строки: «Этот поэт всегда помнил о будущем, летел к нему, как птица домой. Для Маяковского будущее не надежды, а реальность».

Кстати, имя самого Шкловского упоминается в статьях, и в очерках, и в интервью поэта, когда он выступал за рубежом и его спрашивали о советской прозе.

Имя Шкловского Маяковский называл неизменно — то в числе «наиболее талантливых», то как «имеющих значение».

Когда на каком-то обсуждении В. Шкловского обвинили, что он ни больше ни меньше, как выступает против марксизма, Маяковский сказал: «Говорят — он против марксизма. Он против дураков от марксизма, а не против марксизма. »

Разумеется, цитата из классика не постамент, на котором стоит литературный авторитет. Но постамент у Шкловского есть, сработан им самим надолго и прочно. Этот постамент особенный. Его не всякий видит. Ренуар как-то жаловался, что веселую живопись не берут всерьез. Примерно то же с критикой. Если человек пишет хорошо, весело и его можно читать, то нет-нет и услышишь, что это-де поверхностно, легкомысленно, популярно и пр. Если же человек пишет плохо, неинтересно, тяжело, создавая впечатление, будто он занят выкорчевкой пней, о нем, не читая, говорят уважительно. Это же сам Виктор Борисович как-то сказал.

Впрочем, я отвлекся. Вот еще что надо сказать о Шкловском. В течение десятилетий у нас были писатели-перелицовщики: возьмут хорошую книгу, с хорошим сюжетом, перенесут его куда-нибудь в другую среду и другие обстоятельства и «разыграют», посматривая на готовые решения, как на шахматную партию гроссмейстера, напечатанную в газете.

В. Шкловский не занимался «переносами» и «перевозками». Он сам искал свою тему и свой сюжет. И поездил и походил он немало. Карта его странствий и встреч — карта, над которой могут подумать и географы, и критики.

По некоторым маршрутам писателя я тоже прошел, но спустя почти четверть века. Со мной были всякие справочники, исследования и прочие книги. Я смотрел, записывал, зарисовывал, потом приезжал домой и читал Шкловского — все там уже было!

Но была еще дорога, которая неповторима, — она называется путем «по ступеням человеческого века». Советский писатель Виктор Шкловский не раз спотыкался на ступенях, падал, разбивался. Были уши, которые ждали проклятий в адрес эпохи, злобного шепота, хулы. Не дождались!

Жизнь поставила В. Шкловского на вахту новаторства. «Сюжетные коллизии возникают на бытовой основе, но они потому и коллизии, что сама действительность изменяется и нормы ее сменяются». Эти слова относятся не только к полемике с А. Веселовским. Это ключ к пониманию конфликта в литературе, к появлению многих сюжетов в фольклоре и новелле.

Сквозь все работы Шкловского проходит мысль о том, что чтение книги, рассматривание картин — отнюдь не пассивный процесс. Шкловский всегда подчеркивает, что настоящий художник должен быть впереди читателя, помогать его росту, всегда ощущая свои связи с народом, свою ответственность перед ним. О Толстом он пишет: «Общепонятность для Толстого — общечеловечность, но считается общепринятым то, что понятно крестьянину. Крестьянин становится общечеловеком, мерилом всех вещей. Толстого народ понял. Только теперь — сегодня. Но не по народным рассказам — их не читают в народе. Советский народ читает „Войну и мир“, „Анну Каренину", „Хаджи-Мурата"».

Виктору Шкловскому принадлежит много книг. Один перечень их занял бы больше места, чем этот очерк. Он занимался историей айсоров и русского ученого XVIII века Андрея Болотова, он писал о Маяковском и Суворове. В его сочинениях толпы людей, от сказочных царей до директоров кинофабрик. Он, как настоящий хозяин, ходил между гостей, знакомя, представляя их друг другу.

Сейчас хозяина нет.

Имя Виктора Шкловского знаю с самого детства, и книги его собирал с детства. Как-то при разговоре с ним сказал ему об этом, перечислив то, что у меня имеется из его сочинений.

Он сказал, что у меня его книг гораздо больше, чем у него самого, — во всяком случае, упоминание о некоторых он встретил с откровенным удивлением — просто забыл о них!

Горжусь тем, что у меня есть его «Гамбургский счет», который отдала мне знакомая библиотекарша в то самое время, когда надо было эту книжку ставить куда-то «во второй ряд». «Для счета» я отдал взамен роман какого-то страшно известного в начале пятидесятых писателя (забыл кого!).

«Гамбургский счет» стоит у меня на полке вот уже сколько десятилетий, будоража мысль, заставляя восторгаться и браниться!

Об этом я тоже говорил Виктору Борисовичу, когда познакомился с ним. А познакомился я с ним на обсуждении книг о Маяковском в конце января 1952 г . Началось со сборника статей Семена Трегуба «Живой с живыми», где в качестве продолжателя Маяковского было названо лишь несколько поэтов — Асеев, Кирсанов, Луконин и еще кто-то. Быть продолжателем «лучшего и талантливейшего» было не просто почетно — это был мандат на признание; отлучение поэта от этой роли в понимании тех лет было делом очень дурным. Это, разумеется, подогревало страсти.

В основном С. Трегуба ругали (исключением был, пожалуй, Е. Евтушенко, тогда автор одного-единственного поэтического сборника). Заодно бранили еще несколько книг, в том числе и мою — «Маяковский в поэзии народов СССР». Книжка была слабая, хотя и на хорошем материале; была она набита, как матрац соломой, цитатами из кого нужно и не нужно — некоторые нужны были в качестве броневой защиты «лефовцев».

Я это понимал и не очень обижался на критиков, хотя, выступая, задел обидевших меня рецензентов — некоего Г. Кривошеева и критика Г. Петросова.

И когда председательствующий Алексей Сурков сказал: «Слово предоставляется Петросову (Баку), приготовиться такому-то», сидящий рядом с ним А. Софронов сказал: «Приготовиться не такому-то, а Молдавскому», понимая, что выступающий ринется на меня.

И я уже приготовился слушать этого самого критика, как обнаружил, что прямо за мной в следующем ряду сидит не кто иной, как Виктор Борисович Шкловский.

А мне просто необходимо было с ним познакомиться, потому что я задумал писать работу «Маяковский и фольклор» и должен был узнать для начала у кого-нибудь из близких друзей поэта, какие сборники русских сказок знал поэт.

Я осторожно посмотрел на Виктора Шкловского и решил, что поговорю с ним в перерыве. Но тут же испугался, что ему надоест слушать всю эту галиматью и он встанет и уйдет, а я не успею задать ему вопросы, которые меня так волнуют.

И я стремительно, вырвав из тетради сидящей рядом Нины Губко листок, написал свои вопросы, повернулся к Виктору Борисовичу и передал ему записку: «Знал ли Маяковский «Поэтические воззрения славян на природу» Афанасьева? Знал ли он «Сказки» и «Легенды»? Знал ли сборник частушек Елеонской? Когда узнал о Потебне? Знал ли труды Веселовского и Ольденбурга?»

Виктор Борисович нисколько не удивился, он, разумеется, и не знал, что академическую переписку с ним затеял тот самый человек, книгу которого в данный момент ругают с трибуны, находящейся от него на расстоянии трех или четырех метров, и быстро написал, что Маяковский знал и «Поэтические воззрения», и «Русские народные сказки», и «Легенды».

И еще знал «Заветные сказки».

На вопрос об Елеонской написал: «Не знаю».

На вопрос о Потебне ответил: «1915». Написал еще «Ольденбурга не знал» и вернул мне бумагу.

Потом взял ее снова и добавил: «Хорошо знал Библию».

Это была первая встреча с Виктором Борисовичем.

О Викторе Шкловском я писал во многих статьях, а в 1960 году в газете «Литература и жизнь» (15 июля) написал статью об его книге «Художественная проза».

«В сказках бывает так, — писал я, — тень отделяется от человека и начинает жить самостоятельно. Так хлесткая и опасная фраза из очерка под названием «Улля, улля, марсиане!» — «искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города» — была использована врагами.

Но человек побеждает тень.

И в новых книгах В. Шкловский решительно и остроумно ответил эпигонам своих старых ошибок: «Я должен принести извинения перед профессорами многих западных университетов в том, что я им подсказал неверную трактовку произведений, и одновременно принести им благодарность за то, что они, повторяя мою мысль через тридцать пять лет, на меня не ссылаются, охраняя тем от срама имя старика».

В этой книге Виктор Шкловский иронизировал по поводу людей, которые на Западе упрекают его в измене самому себе, требуя, чтобы он не менял своих позиций, но «недвижен только скелет в могиле», а художник должен меняться, «потому что не устал расти вместе со временем».

«Новое понимание действительности рождалось в эпоху новой революционной ситуации». Эта мысль проходит через книгу «Художественная проза» и через многие его работы, в первую очередь те, где автор последовательно рассматривает значительнейшие произведения литературы и фольклора — от народных сказок и лубочных романов, от рассказа о появлении «Дон-Кихота» до произведений Толстого, Чехова, Горького, Шолохова.

В. Шкловский не ставил своей задачей показать рождение романа как жанра, но целый ряд черт этого сложного процесса он безусловно наметил.

Чрезвычайно интересны были у Шкловского рассуждения о Стерне и Диккенсе. По-новому звучали страницы о «Хаджи-Мурате». И как современный этап развития романа рассматривался «Тихий Дон» М. Шолохова.

Умение увидеть единство детали и целого, включающего эту деталь,— драгоценное свойство исследователя.

В. Шкловский владел им в совершенстве. И не только владел — он умел взять читателя за руку и провести по всем крутым поворотам своей мысли.

Помню, какое впечатление произвела на меня книга В. Шкловского «Жили-были»; самые разнообразные ее материалы были объединены мыслью, которую можно сформулировать примерно так: есть только один путь новаторства, подлинного и человечного, — путь революции.

Когда-то Шкловский сказал мне: «Есть люди, которые всю жизнь пишут об одном и пишут плохо, а есть те, кто о многом, и — хорошо».

Сам он писал о многом и писал блестяще!

В книге «Жили-были» — множество героев. Человеку другого поколения, мне почти никого из них не удалось даже просто увидеть. Но Ю. Тынянова я слышал. Это было перед войной. Он выступал в Ленинградском Доме писателя имени Маяковского на вечере М.М. Зощенко. Был болен и говорил сидя. Не помню всей речи, но несколько слов запомнил: «Есть понятие «популярный». В переводе оно означает «народный». Этого нельзя забывать».

Кое-кто считает искусство писать популярно чем-то примитивным, несерьезным.

Работы В. Шкловского — это сплав знаний, пропущенных через горячее сердце современника. И они написаны популярно.

Биография его, рассказанная им самим и, может быть, иногда «досочиненная», — как пририсовывают на схемах геологических обнажений человеческую фигуру для масштаба, — «сквозным действием» проходит через всю книгу «Жили-были», через «Детство» и «Юность», через «Zоо, или, Письма не о любви», «О Маяковском», через «Встречи».

Как был отвратителен ему снобизм недоучек!

Размышления писателя о РАППе, о ЛЕФе, о литературной борьбе вокруг Маяковского заставляют задуматься — прошлое иногда пытается притвориться настоящим, и горе тому, кто поверит в этот маскарад.

В книге «Жили-были» — множество образов и зарисовок.

Только подлинный художник может так закончить рассказ о человеке с трагической судьбой:

«Мы шли вдвоем по зеленой мягкой траве, перед нами синела неширокая река, она была, как линия, проведенная синим карандашом на бухгалтерской книге, для того, чтобы написать под этой чертой слово ,,итог“».

Его ассоциации — и это камень преткновения для пародистов — не только поэтичны, но и научны. Его творчество ассоциируется со стихами Маяковского и советским кино двадцатых годов. Впрочем, почему же только ассоциируется? Он был соратником и великого поэта, и Эйзенштейна, и Пудовкина, и Довженко.

Книга «Жили-были» — не просто страницы жизни Виктора Шкловского, это страницы биографии нашего искусства.

Несколько раз слышал его отзывы по поводу той или иной моей статьи. Один раз по поводу статьи в «Литературной газете» о киноэкранизациях, где я издевался над дурной интерпретацией Ф.М. Достоевского (писал о том, что из классика делают «мини-великого инквизитора»), что он чрезвычайно одобрил, потом по поводу моей статьи об Андрее Вознесенском и др.

Он мне прислал свою книгу «Тетива» (М., 1970) с надписью: «Дмитрию Мироновичу Молдавскому от Виктора Шкловского. Я много раз Вас прочел и с благодарностью и интересом.

2 сентября 1970».

Я был очень-очень польщен этой надписью, но к чему она относится, так и не вспомнил,— думаю, что к книгам о фольклоре.

Л-ра: Молдавский Д. Снег и время. – Л., 1989. – С. 153-165.

Ключевые слова: Виктор Шкловский, ОПОЯЗ, критика на творчество Виктора Шкловского, критика на произведения Виктора Шкловского, анализ произведений Виктора Шкловского, скачать критику, скачать анализ, скачать бесплатно, русская литература 20 в.

Источник:

md-eksperiment.org

Читать бесплатно книгу Самое шкловское (сборник), Виктор Шкловский

Самое шкловское (сборник)

© Шкловский В., наследники

© Шкловский-Корди Н., предисловие, 2017

© Берлина А., составление, вступительная статья, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Книга посвящается внуку Виктора Шкловского – Никите Шкловскому-Корди

и бабушке Александры Берлиной – Тамаре Брусиловской

Этой книги не было бы, если бы не Никита Шкловский, умеющий вспомнить сам и напомнить другим своего дедушку, «того Виктора Шкловского, который честно формулировал вопросы, разгонял погром на персидском базаре, хранил пулемет под кроватью и прыгал из поезда в темноту». А если бы не комментарии Сергея Ушакина, введение было бы несравнимо беднее.

Постиженье новизны

Все было встарь,

Все повторится снова.

И сладок нам лишь узнаванья миг.

«Время берет нас тогда… Не тогда, когда ему нас жалко, а тогда, когда мы ему нужны!» – подытожил Виктор Борисович Шкловский в фильме «Жили-были» свои восьмидесятилетние эксперименты по воскрешению слов и вещей. «Самое шкловское» воскресло, потому что оно было нужно, в первую очередь составителю – Але Берлиной – автору теперь уже двух антологий Шкловского. Первая – на английском. «Учи языки, – написал мне из Италии любящий дед, – из-за незнания языка мне сегодня заварили чай холодной водой: три раза переспросили и все-таки сделали!» А через 50 лет «английские ученые доказали, что чай лучше заваривать в микроволновке» – и мы присутствуем при процессе: «Viktor Shklovsky: A Reader» расходится по свету, обжигая новых и старых читателей свежим ароматом воскрешенного английского слова. Аля Берлина собрала «Самое шкловское» для себя – читателя.

«…А ведь каждый читатель, как тайна, как в землю запрятанный клад…» Каждый, потому что как движение – основное свойство материи, так считывание – основное свойство информации. Текст без читателя кристаллируется, как биологический вирус – он не живой сам по себе. Читатель всегда получает новый – воскресший – текст, хотя он и называется старым именем. Но ведь и Иисуса Христа после Воскресения никто сходу не узнавал и не называл правильно!

В антологии успешно использован прием «остранения»: с каждым прочтением текста мы отправляемся в неизведанное странствие. Это кажется понятным на большой форме: кругосветное путешествие не предполагает повторения приключений – вас гарантированно ожидают новые. Но когда маленькой девочке, едущей по Военно-Грузинской дороге, говорят: «Варечка, посмотри, как красиво!», она бросает быстрый взгляд и отвечает: «Я здесь уже была!».

Когда моя жена, дежурившая в больнице у почти девяностодвухлетнего Шкловского, позвонила и сказала: «Виктор Борисович умер», я ответил: «Что ты говоришь глупости!». Мой дед совершенно не собирался умирать – эта неизбежность была, как шутка из того же фильма «Жили-были»: «Мы с вами еще встретимся. Или не встретимся. Это с каждым бывает».

Антоний Сурожский вспоминает, как его пациент, певчий церковного хора, впал в кому, не дождавшись родных, издалека к нему спешивших: «Тогда я стал петь рядом с его кроватью церковную службу, и он вернулся. „Вы умираете, – сказал я ему, – проститесь с близкими“».

Так и на свое, как оказалось, последнее свидание с ВБ я принес его только что вышедшую книгу – «Теория прозы» – и, хотя он уже несколько часов был в глубоком забытьи, стал ее читать вслух. Сознание вернулось, ВБ слушал и говорил со мной. Он хотел изменить написанное. У меня так и осталось чувство, что Виктор Шкловский умер потому, что я вовремя не задал ему интересный вопрос про формализм или про то, как сделан Дон Кихот…

«Нужна мне ваша курица!» – говорит обвиняемая в краже. И глухой к интонации переводчик сообщает не знающему туземного языка судье: «Обвиняемая сказала, что ей была очень нужна эта курица!» Так вот – он правильно перевел! Мы все нужны этому Мирозданию – вплоть до Воскрешения. И сколько бы человек, смотрящий телевизор, ни определялся как «животное, которое может смеяться», ключевое – серьезное – определение феномена человека – это «способность понимать и создавать новые, не связанные с ДНК тексты».

«…Тот краткий миг, пока еще не спят земные чувства, их остаток скудный отдайте постиженью новизны…» Шкловский вам в этом поможет: ВЫ – лично ВЫ – ему ОЧЕНЬ НУЖНЫ!

Никита Ефимович Шкловский-Корди

От составителя

Образованные возражают другим. Мудрые – сами себе.

«Дайте нам новые формы!» —

несется вопль по вещам.

О Шкловском несколько слов

Эпиграф – «это как бы указание пути к большим событиям и показу больших людей», – пишет Шкловский в «Энергии заблуждения». С эпиграфов и начнем. Подростком будущий основатель формализма с увлечением читал Уайльда и подражал ему в ранних рассказах; как и Уайльд, он стал мастером афоризма и фигурой эпатажа. Дело, впрочем, не в этом, а в том, что приведенные выше строки написаны как будто о Шкловском. И его образование, и его мудрость несомненны, если прав Уайльд: он постоянно возражал и другим, и самому себе. Его интерес к форме противоречил принятому идеологическому подходу – и советскому, и досоветскому[1] 1

«Читать мне нечего, читаю старые журналы за последние 20 лет. Как странно, они заменяли историю русской литературы историей русского либерализма. А Пыпин относил историю литературы к истории этнографии», – пишет Шкловский в «Сентиментальном путешествии».

[Закрыть] . Внук Шкловского, Никита Шкловский-Корди, с бесконечным терпением отвечавший на мои вопросы, считает, что его дед «активно эпатировал людей, чтобы заставить их себя слушать», чтобы «повернуть нос слушателя и стряхнуть пыль с его ушей». Изучение литературных форм было делом жизни Шкловского, не только провокационной позой – но манило и низвержение традиций как таковое. На его литературном корабле современности, по крайней мере в юные годы, было место Пушкину, но не идеологии.

Для талантливого молодого ученого естественно возражать авторитетам, но Шкловский пошел дальше. Он и другие члены ОПОЯЗа – Общества (изучения) поэтического языка – страстно спорили и друг с другом. Один из своих ранних текстов он завершает словами: «Статья моя печатается в том же порядке, в котором существую я сам, – в дискуссионном».[2] 2

«„Народная комедия“ и „Первый Винокур“», вошла в сборник «Ход коня».

[Закрыть] Более того, Шкловский никогда не боялся спорить и сам с собой, «жить, как дерево, сменяя листья», как он это формулирует в мемуарах «Жили-были». Часть возражений себе были вынужденным маневром, когда слово «формализм» стало ругательством в советской прессе, но многие споры Шкловского со Шкловским кажутся вполне искренними – он мыслил, споря. Мало кто может оглянуться на семидесятилетнюю научно-творческую биографию: ни разу не возразить себе за такой срок было бы, пожалуй, признаком застоя.

Близкий друг и тонкий комментатор позднего Шкловского Александр Чудаков пишет: «Первая черта мышления Шкловского (быть может, первая и генетически) – его непременная полемичность, внешняя или внутренняя. В знаменитых, тысячекратно цитированных определениях-афоризмах Шкловского всегда есть опровержение, отрицание, противопоставление».[3] 3

Чудаков А. Два первых десятилетия // Гамбургский счет / Виктор Шкловский. М.: Советский писатель, 1990. С. 31.

[Закрыть] В 1925-м, в статье «Литература вне сюжета», Шкловский писал: «Противопоставления мира миру или кошки камню – равны между собой». Равны они или не равны между собой и в каком смысле – об этом много говорили потом и сам Шкловский, и другие. Но, может быть, важнее здесь не эта оценка, а то, что литература представлена здесь именно как противопоставление. Впрочем, говорит он не только о литературе. «Думаю, что каждое произведение искусства в силу того, что оно является звеном самоотрицающего процесса, является противопоставлением чему-то другому», – утверждает «Тетива» (1970). «И без монтажа, без противопоставления нельзя написать вещь, по крайней мере, нельзя хорошо написать», – продолжает «Энергия заблуждения» (1981).

Идея возникновения нового из противопоставления старого напоминает концепт «бисоциации» Кестлера, источник когнитивной теории «концептуального смешения» как источника творческого мышления.[4] 4

См.: Turner M., Fauconnier G. The Way We Think. Conceptual Blending and the Mind’s Hidden Complexities. New York: Basic Books, 2002. О Шкловском и когнитивистике, см. Berlina A. To Give Back the Sensation of Life: Shklovsky’s Ostranenie, Cognitive Studies and Psychology. Journal of Literary Studies. 2017. № 11/2.

[Закрыть] Во времена юности Шкловского эта идея витала в воздухе:

«Сопряжение далековатых идей» – мысль, подхваченная Юрием Тыняновым у Михаила Ломоносова, – окажется одним из основных принципов деятельности этого поколения, будь то контрапункты Сергея Эйзенштейна, контррельефы Владимира Татлина, монтажи Дзиги Вертова, архитектурные проекты Эля Лисицкого, коллажи Александра Родченко или «сдвиги» Романа Якобсона, —

пишет Сергей Ушакин.[5] 5

Ушакин С. «Не взлетевшие самолеты мечты»: о поколении формального метода // Формальный метод. Антология русского модернизма: в 3 т. Т. 1. Системы / Под ред. С. Ушакина. М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. С. 16; также в журнале «Гефтер»: URL: http://gefter.ru/archive/18082.

[Закрыть] Шкловский даже книги на своих полках расставлял так, чтобы рядом стояли противоречащие друг другу.[6] 6

См.: Шкловский В. Гамбургский счет. Л.: Издательство писателей, 1928. С. 13.

Но мы забыли о втором эпиграфе. Приведем его чуть полнее:

Пока канителим, спорим,

смысл сокровенный ища:

«Дайте нам новые формы!» —

несется вопль по вещам.

Первая статья формализма, «Воскрешение слова», – это гимн футуризму. В 1921 году, когда Маяковский писал «Приказ № 2 армии искусств», он уже знал и ценил Шкловского и вполне мог осознанно отсылать к «Воскрешению слова» и «Искусству как приему». Маяковский не только призывает к остранению, он еще и рифмует со «спорами» и «поисками» ключевые слова Шкловского «форма» и «вещь». Вещи нужна новая форма, чтобы вернулось ощущение, чтобы отступил автоматизм. Вещь – это язык, жанр, литературная норма (собственно, «вещь» у Шкловского часто значит «текст»), а также все, что может быть изображено в искусстве, – то есть просто всё. Люди, чувства, общество, «вещи, платье, мебель… и страх войны». Открыто или эзоповым языком, Шкловский всю жизнь возвращался к идее остранения – пробуждения сознания, обновления ощущения жизни. В 2014 году вышла биография Шкловского авторства Владимира Березина в серии ЖЗЛ. Сам Шкловский может сравниться разве только с Набоковым по количеству автобиографических произведений: «Сентиментальное путешествие», «Третья фабрика», «Жили-были» – и это не считая личных моментов, прорывающихся в теоретические работы. И все же стоит привести здесь основные вехи биографии Шкловского. Как он говорит в «Жили-были», его книги «написаны не со спокойной последовательностью академических сочинений». Стоит представить себе, что происходило в его жизни в то время, когда он писал о теории прозы…

Биографическая справка[7] 7

Основной источник информации: Березин В. Виктор Шкловский. М.: Молодая гвардия, 2014.

1893 – Виктор Шкловский рожден 25 января в Санкт-Петербурге в семье учителя математики Бориса Шкловского и его жены Варвары (урожденной Бундель).

1912 – Поступление на филологический факультет Петербургского университета (где он учится полтора года; университета он так и не окончит).

1914 – Доклады в литературных кафе и училищах. Вокруг Шкловского начинает собираться группа филологов, из которой вырастет ОПОЯЗ. Публикация «Воскрешения слова» и сборника стихов «Свинцовый жребий». Начинается Первая мировая война. Осенью Шкловский добровольцем уходит в армию.

1916 – Этот год часто считается годом основания ОПОЯЗа. Продолжая служить в Петрограде, Шкловский пишет «Искусство как прием».

1916–1917 – Шкловский редактирует и издает первые два опоязовских сборника, в которых публикуются и его статьи, включая «Искусство как прием».

1917 – Шкловский участвует в Февральской революции на стороне эсеров. Осенью уезжает на Турецкий фронт как помощник комиссара Временного правительства.

1918 – Возвращение в Петроград, участие в работе эсеровского подполья. После провала попытки антибольшевистского переворота прячется в сумасшедшем доме в Саратове. Осень – бегство на Украину, служба в 4-м автопанцирном дивизионе. Брат Николай (28 лет) расстрелян. Брат по отцу Евгений (около 30 лет) убит.

1919 – Возвращение в Петроград, преподавание, женитьба на Василисе Корди. Гибель сестры Евгении (27 лет), матери двух маленьких дочерей.

1920 – Воюет на стороне Красной армии против врангелевских войск под Александровском, Херсоном и Каховкой; ранен при саперных работах, в теле остаются 18 крупных осколков. Возвращение в Петроград. Назначение профессором Государственного института истории искусств по теории литературы.

1922 – Официальная амнистия эсеров неофициально отозвана. Бегство из Петрограда в Финляндию по льду Финского залива. Шкловский селится в Берлине.

1923 – Издание «Zoo», «Сентиментального путешествия», «Хода коня». Возвращение в Москву.

1924 – Рождение сына Никиты.

1925 – Издание «О теории прозы». Поступление на работу на Третью фабрику Госкино.

1926 – Издание «Третьей фабрики».

1927 – Рождение дочери Варвары, публикация «Техники писательского ремесла».

1932 – Поездка на Беломорско-Балтийский канал – попытка помочь брату Владимиру, отправленному туда на работы. Участие в написании печально известной книги «Беломорско-Балтийский канал».

1937 – Владимир Шкловский (брат Виктора) расстрелян.

1945 – Единственный сын Шкловского, Никита (21 год), убит в Восточной Пруссии.

1949 – Разгромная статья Симонова о Шкловском, бойкотирование его работ.

1952 – Рождение внука Никиты.

1956 – Развод. Женитьба на Серафиме Суок.

1964 – Выходит книга воспоминаний «Жили-были».

1965 – «Искусство как прием» и другие ранние тексты Шкловского выходят во французском и английском переводах (в последующие годы – почетные степени и другие знаки признания на Западе).

1966 – Издание «Повестей о прозе».

1970 – Издание «Тетивы».

1981 – Издание «Энергии заблуждения».

1983 – Издание «О теории прозы».

1984 – Виктор Борисович Шкловский умер 5 декабря в Москве.

Шкловский прожил 91 год. Два его брата и сестра прожили меньше – вместе взятые. Его единственный сын погиб на войне совсем юным. Жизнь Шкловского была трагична, но и насыщенна. Он был «спутником футуристической богемы», «предводителем формалистов», «главным наладчиком ОПОЯЗа» и «enfant terrible русского формализма» – и это одни только эпитеты из книги Виктора Эрлиха «Russian Formalism»[8] 8

Erlich V. Russian Formalism: History and Doctrine. Berlin: De Gruyter Mouton, 1955. P. 67, 68, 76, 265.

[Закрыть] . Быть одновременно патриархом и enfant terrible движения – задача не из легких, но Шкловскому это удавалось. В последние годы и в России, и на Западе растет интерес к его творчеству, ему посвящаются крупные международные конференции, вышел сборник Viktor Shklovsky: A Reader. Статье «Искусство как прием» в 2017 году исполняется сто лет.

Чем лучше отпраздновать этот юбилей, как не изданием сборника Шкловского? И, конечно, исполнением гимна младоформалистов[9] 9

Текст гимна собран из разных источников, основной из которых – Хмельницкая Т. Неопубликованная статья о В. Шкловском // Вопросы литературы. 2005. № 5 // URL: http://magazines.russ.ru/voplit/2005/5/hm2.html.

Отец наш буйный – Виктор Шкловский,

Тынянов строгий – няня наша,

А Эйхенбаум – он не таковский,

Он – наша нежная мамаша.

Прием был мальчиком веселым,

Такой красивый, статный, ловкий,

И вот теперь он пущен голым,

Прикрыт одной мотивировкой.

Любовь, как всякое явленье,

Мы знаем в жанрах всех объемов.

Но страсть, с научной точки зренья,

Есть конвергенция приемов.

Пускай критический констриктор

Шумит и нам грозится люто.

Но ave, Шкловский, ave, Виктор!

Formalituri te salutant!

Что вошло в эту книгу?

Не считая тома, который вы держите в руках, в современной России изданы только три книги Шкловского: два автобиографических романа («Zoo» и «Сентиментальное путешествие») и прекрасно составленный Галушкиным и Чудаковым посмертный литературоведческий сборник «Гамбургский счет». Для сравнения: в Америке переиздаются тринадцать книг «отца русского формализма». И даже англоязычным читателям при этом многого не хватает – Шкловский писал теоретические, критические и литературные тексты в течение семидесяти лет. Разобраться в его огромном и увлекательном наследии непросто, тем более что среди его книг есть две пары неидентичных близнецов: «О теории прозы» 1925 и 1983 года, а также «Гамбургский счет» 1928-го и 1990-го. Еще куда сложнее сделать выбор, решить, что войдет в сборник. Труднее всего психологически поднять руку на текст Шкловского, заменить жалким многоточием в угловых скобках слова, которые он писал. Но моей задачей было составить как можно более всеобъемлющий и разносторонний сборник, при этом не давая ему разрастись на несколько томов. Составить сборник, который будет доступен неакадемическим читателям, студентам и преподавателям и всем, кого интересует теория литературы – а также другие вещи, о которых писал Шкловский: советская история и человеческое сознание, Маяковский и Толстой, Сервантес и Стерн, Боккаччо и Данте, сказки и загадки, кино и телевидение, эротика и религия, любовь и война…

Чтобы объять необъятное, пришлось выбрать отдельные главы из дюжины книг; где-то сокращения были сделаны и внутри главы (все они помечены знаком ‹…›). Поздний Шкловский склонен повторяться и крайне подробно пересказывать содержание произведений. Это часть его стиля, его мыслительного процесса, и «приглаживать» тексты ни в коем случае не хотелось. С другой стороны, тратить десятки драгоценных страниц на пересказы тоже было жаль. Остается надеяться, что был достигнут разумный баланс, – хотя, разумеется, каждый любящий Шкловского читатель найдет в сборнике чудовищные лакуны. Чтобы не повторять «Гамбургский счет» 1990-го, сюда не были включены такие знаковые тексты, как «Литература вне сюжета» (альтернативное название «Розанов»), «Ход коня» и «Труба марсиан». К сожалению, не вошла сюда и историческая проза Шкловского; теория и критика кино представлены только мельком в «Тетиве» и «О теории прозы» – и это при том, что в сборнике «За 60 лет – работы о кино» 1985 года на 574 страницах мелкого шрифта уместилась лишь часть статей на эту тему. Остается только надеяться на скорый выход собрания сочинений. Может быть, в издании Шкловского когда-нибудь удастся догнать и перегнать Америку…

Итак, что же вошло в этот сборник? Открывают его первые два эссе Шкловского, приведенные целиком, – «Воскрешение слова» (1914) и «Искусство как прием» (1917/1919)[10] 10

Двойная дата (здесь и далее) означает год первой публикации и год цитируемого издания.

[Закрыть] . Об этих двух текстах стоит рассказать подробнее. Началось все с того, что в 1913 году двадцатилетний студент произнес в кабаре «Бродячая собака» – том самом, которому посвящено «Все мы бражники здесь, блудницы…» Ахматовой, – пламенную речь о жизни и смерти искусства. В 1914-м она была напечатана под заголовком «Воскрешение слова» за счет автора; несколько экземпляров были проиллюстрированы завсегдатаями все той же «Собаки» – художницей-авангардисткой Ольгой Розановой и Алексеем Крученых. Поэт-футурист часто оформлял свои произведения, редко – чужие; юному Шкловскому эта честь досталась во многом потому, что «Воскрешение слова», начавшись как научная статья, в финале превращается в будетлянский манифест. Вообще эссе удивляет смешением стилей, сочетанием футуристской провокации (Шкловский издевается над почтением к «старому искусству») и консервативного догматизма (о «веках расцвета искусства» он говорит без всякой иронии). Все это легче понять, вспомнив, что текст был задуман в первую очередь для яркого выступления и только потом превратился в публикацию. Несмотря на все свои противоречия, а во многом и благодаря им, «Воскрешение слова» стало первым документом русского формализма.

Юный Шкловский еще старается следовать академическим традициям: «Воскрешение слова» больше и уважительнее цитирует коллег, чем поздние вещи. Указаны даже источники и номера страниц. Это потом Шкловский научится (во многом потому, что в окопе иначе не напишешь) заменять цитаты небрежным «Кажется, я читал где-то у…». «Искусство как прием» тоже цитирует по правилам, но уже с куда меньшим пиететом. Развитие Шкловского-полемиста прекрасно прослеживается, например, по упоминаниям филолога Д. Овсянико-Куликовского: отсылка к нему используется для подкрепления аргумента в «Воскрешении слова» (1914); «Искусство как прием» (1917) уже подтрунивает над почтенным академиком; а в «Сентиментальном путешествии» (1923) Шкловский и вовсе превращает его в собирательное понятие: «Овсянико-Куликовские… зажили русскую литературу. Они как люди, которые пришли смотреть на цветок и для удобства на него сели».

Есть, однако, ученые, которых Шкловский всегда цитирует не только с уважением, но и с восторгом. «Воскрешение слова» и «Искусство как прием» упоминают друзей его юности – лингвистов Евгения Поливанова и Льва Якубинского. Вместе они составили костяк того, что стало ОПОЯЗом. Их портреты можно найти в автобиографической прозе Шкловского; пару штрихов стоит привести здесь, чтобы имена в эссе обросли плотью. Поливанов мальчиком лишился руки: по рассказу Шкловского, на спор положил руку под поезд, решив перещеголять Колю Красоткина из «Братьев Карамазовых». (Остается радоваться, что вдохновился он не «Анной Карениной»…) Существуют и другие – менее литературно-романтические – объяснения однорукости Поливанова. Многие источники утверждают, что специалист по китайскому, корейскому и японскому в той или иной степени владел восемнадцатью языками. Шкловский рассказывает, что Поливанов ел (sic!) опиум и защищал докторскую диссертацию в нижнем белье, и называет его гением.[11] 11

См.: Vitale S. Shklovsky: Witness to an Era. Champaign: Dalkey Archive Press, 2013. P. 79. В 1978 году итальянская писательница и переводчица Серена Витале взяла у Шкловского ряд глубоких и уникальных по откровенности ответов интервью. Книга вышла в 1979-м на итальянском языке, а затем в цитирующейся здесь английской версии. Оригиналы интервью не сохранились. Аудиозаписи были частично изъяты и стерты КГБ, частично размагнитились, а то, что осталось, потерялось при переезде (как объяснила Серена Витале в письме). Здесь и далее – обратный перевод Александры Берлиной. Другие иностранные книги также цитируются в предисловии в ее переводе.

[Закрыть] О Якубинском Шкловский пишет: «Лучший год моей жизни – это тот, когда я изо дня в день говорил по часу, по два по телефону со Львом Якубинским. У телефонов мы поставили столики».[12] 12

Шкловский В. Гамбургский счет. Л.: Советский писатель, 1990. С. 423.

[Закрыть] Множество идей Шкловского родилось из записей, сделанных во время этих разговоров. В «Воскрешении слова» Шкловский впервые говорит об омертвлении и обновлении в литературе. Через пару лет любовь к футуризму, несогласие с идеей экономии в литературном языке и пассаж из дневника Толстого скрестятся – и родят остранение. Само это скрещение – пример других любимых идей Шкловского: «сопряжения далековатых идей» и общего генофонда многих литературных родителей. Что же такое остранение? Процитировав дневник Толстого, где тот пишет о бессознательном существовании, Шкловский говорит:

При использовании книги "Самое шкловское (сборник)" автора Виктор Шкловский активная ссылка вида: читать книгу Самое шкловское (сборник) обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Шкловский В. Самое шкловское в городе Омск

В нашем интернет каталоге вы можете найти Шкловский В. Самое шкловское по доступной цене, сравнить цены, а также изучить другие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка выполняется в любой город РФ, например: Омск, Тюмень, Ижевск.