Книжный каталог

Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Георгий Иванов - один из лучших русских лирических поэтов XX века. В 1922 г. он покинул Россию, жил и умер во Франции, но его творчество продолжало быть самым тесным образом связано с родиной, с Петербургом. Книга А.Ю.Арьева воссоздает творческую биографию поэта, культурную атмосферу отечественного серебряного века . Самая объемная из всех до сих пор изданных книг о Георгии Иванове, она привлекает сочетанием всестороннего анализа творчества поэта с демонстрацией неопубликованных и малодоступных архивных материалов о его жизни.

Характеристики

  • Вес
    640
  • Ширина упаковки
    155
  • Высота упаковки
    30
  • Глубина упаковки
    215
  • Автор
    Андрей Арьев
  • Тип издания
    Отдельное издание
  • Тип обложки
    Твердый переплет
  • Тираж
    2000
  • Произведение
    Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Карташов Н. Жизнь Станкевича. Художественно-документальное повествование Карташов Н. Жизнь Станкевича. Художественно-документальное повествование 413 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Дмитрий Дьяков Командармы Воронежского фронта. Документальное повествование Дмитрий Дьяков Командармы Воронежского фронта. Документальное повествование 299 р. ozon.ru В магазин >>
Коняев Н. Генеральный конструктор Игорь Спасский. Документальное повествование Коняев Н. Генеральный конструктор Игорь Спасский. Документальное повествование 867 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Смит Д. Жемчужина крепостного театра. Документальное повествование об истории запретной любви в екатерининской России Смит Д. Жемчужина крепостного театра. Документальное повествование об истории запретной любви в екатерининской России 424 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Олег Винокуров Альфредо ди Стефано Олег Винокуров Альфредо ди Стефано 323 р. ozon.ru В магазин >>
О. В. Винокуров Пеле О. В. Винокуров Пеле 414 р. ozon.ru В магазин >>
А. Б. Трухан Франц Беккенбауэр А. Б. Трухан Франц Беккенбауэр 324 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Жизнь Георгия Иванова

Читать онлайн "Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование" автора Арьев Андрей Юрьевич - RuLit - Страница 1

Обычно история литературы расставляет места таким образом, что «второстепенные поэты» эпохи исчезают из поля зрения читателей, как только эта эпоха заканчивается. Случай Георгия Владимировича Иванова (1894—1958) нарушает эти, естественные как будто, причинно-следственные связи.

При жизни в России он слыл поэтом «гумилевской школы», поэтом «цеховой» выучки, никакого самостоятельного, ярко индивидуального следа в культуре «серебряного века» не оставившим. В 1922 году он уехал за границу, пытался в своих стихах донести до русской диаспоры «петербургское веяние», но больше прославился на первых порах не поэтическими достижениями, а легкомысленными мемуарами и дерзкой полемикой с такими писателями, как Владислав Ходасевич и Владимир Сирин (В. В. Набоков). Как стихотворец продолжал следовать принципам акмеистического «Цеха поэтов», давших о себе знать в формировании мироощущения авторов так называемой «парижской ноты», к которым был причислен.

Однако вышедший в 1931 году в Париже стихотворный сборник Георгия Иванова «Розы» неожиданно для многих поставил его в один ряд с лучшими поэтами русского зарубежья — с тем же Ходасевичем и Мариной Цветаевой, чего ни тот ни другая признать не могли да и не хотели…

К 1937 году противники Георгия Иванова могли торжествовать: стихи к этому времени он писать практически прекратил, а издав в 1938 году книгу «Распад атома», литературную деятельность оставил вовсе. Содержание этой ивановской «поэмы в прозе» к тому и сводилось: искусство никого не спасает и само должно признать свое поражение в извечном противостоянии с реальностью. И если все же воплощаемый в творениях искусства идеал существует, то достигается он через надрыв и гибель — вот что думал Георгий Иванов по этому поводу и чего опасался.

Семь лет Георгий Иванов вел жизнь «обывательскую», не только от литературных, но и от всех вообще гражданских дел отстранившись. Коротал дни с женой, тоже поэтом, Ириной Одоевцевой во Франции — в Париже, затем в Биаррице.

Истаяло это «счастье» вместе с окончанием Второй мировой войны. Для поэта ее итогом оказался полный материальный крах плюс необоснованные подозрения со стороны литературной братии в коллаборантстве. С 1946 года и до конца дней Георгий Иванов скитался по случайным гостиницам, приятельским квартирам, Русским домам для неимущих литераторов, закончив странствия в «богомерзком Йере», в интернациональном доме для политических апатридов, не имеющих французского гражданства, взять каковое поэт отказался, предпочтя статус «русского беженца» с нансеновским паспортом.

Нищета, тоска по несостоявшейся, зря потраченной жизни обнажили его экзистенциальное «я», оказавшееся всецело поэтическим, каким, впрочем, и было с его литературных пеленок, литературой же — до поры — спеленутое.

В этих обстоятельствах Георгий Иванов вновь пробудился для «гибельного пути», стал поэтом исключительной лирической отзывчивости, на собственном горьком опыте ощутив «невозможность» — любимое слово родоначальника новой «петербургской» поэзии Иннокентия Анненского — обыденного существования, его бесцельность.

Двенадцать последних лет жизни, точнее говоря, двенадцать лет вынужденного освобождения от ее даров, вели к обостренному приятию случайных впечатлений, к вдохновенному поэтическому визионерству, к романтической установке: верховодит поэтическим чувством — «условное сиянье звездных чар».

Судьба завела и бросила Георгия Иванова много дальше романтизма — в пучину нигилистического бунта против самой жизни, которой «грош цена». Что и выражает суть многовекового русского духовного опыта, оборотную сторону православного апофатизма, «отрицательного богословия».

Мироощущение, необычайно благоприятное именно для поэзии. Оно объясняет, почему истинные стили «случайны» – не годятся для связной речи о нашем пребывании здесь, на земле, в том числе и о пребывании на ней самого поэта. Но лишь неподвластная умыслу «случайность» приоткрывает априорный, идеальный аспект поэтического высказывания.

Сюжет лирического стихотворения куется из «случайностей», связующих «забытое» с «ненайденным». Авторское «беспамятство» по отношению к обыденной жизни — реальность значимая и положительная. «В глубине, на самом дне сознанья» вспыхивают все преображающие «нестерпимым сияньем» отблески чужих и собственных лирических опытов.

Человек открывается бесконечному бытию, озаряется «пречистым сиянием» — в немощи, явленной перед лицом вселенского Ничто. Сознание влекло Георгия Иванова к катастрофе, к приятию грязи и тлена как органических атрибутов плачевного земного пребывания художника, к «холодному ничто» как осязаемой нигилистической подкладке христианской веры. И с той же очевидностью ему была явлена нетленная природа внутренним слухом улавливаемых гармонических соответствий всей этой духовной нищеты — блаженному, уводящему в «иные миры» «пречистому сиянию».

Создаваемое поэтом — «выше пониманья». В первую очередь — его собственного. В творчестве истинно то, что превосходит творца. «Опыты соединения слов», мир непроизвольно выражаемого для поэта достовернее «опытов быстротекущей жизни».

«Меняю есть на есмь. / Меняю жизнь на песнь» — вот враждующее с биографией кредо истинного поэта.

Формула идеальная: земные счеты должны быть сведены, ибо поэт прикован к стихам, а не стихи к поэту. Они такая же изначальная данность, как луна и звезды. А потому пребывание творца на земле далеко не адекватно хронологической канве его жизни.

Без всякой укоризны «о самом важном» в стихах Георгия Иванова говорится так: «Ты прожил жизнь, ее не замечая…» Ничего своего в жизни поэта не оказалось. Увы, ничего и не нужно было, кроме зазвучавшей в «Садах» (1921) и тридцать лет спустя не оставленной «печальной музыки четвертого пэона»: «Стоят сады в сияньи белоснежном, / И ветер шелестит дыханьем влажным…» (1953).

Или даже так: «Расстреливают палачи / Невинных в мировой ночи — / Не обращай вниманья! / Гляди в холодное ничто, / В сияньи постигая то, / Что выше пониманья».

«Я, в сущности, прост, как овца», — говорил о себе Георгий Иванов. Но «овца» заблудшая — в ту область, где, «говоря о рае, дышат адом». Если что свое и приобрел поэт в литературной жизни, так это «волчью шкуру». Одну «волчью шкуру» мстительного завистника современники, за редким исключением, и примечали. Сочинявшиеся в Париже 1920-х годов полуфантастические «Петербургские зимы» вкупе с «Китайскими тенями» были прочитаны как пасквиль. Из чего следует одно малоприятное для жизни как таковой заключение: художественный вымысел бывает достовернее и правдивее реальности.

С какой стати Георгий Иванов перманентно уродовал портреты литературных величин в его время несомненных — Брюсова, Бальмонта, Северянина, Ходасевича, Адамовича, — поэт нигде не объяснил. Что он им и что они ему? Сообразуясь с Шекспиром, все-таки полагаем: во всяком безумии есть своя логика. Если попытаться собрать «развеянные звенья причинности» в данном случае, то красная нить из запутанного клубка вытянется: все здесь помянутые лица расписаны бритвой за попрание поэтического идеала, каким его взлелеял Георгий Иванов. Брюсову отмщено за низведение «магии» до «жонглерства», Бальмонту — за шарлатанскую велеречивость, Северянину — за опошление лирической темы, Ходасевичу — за то, что «умен до известной высоты, и очень умен, но зато выше этой высоты <…> ничего не понимает», Адамовичу — за то, что зарыл свой поэтический дар в «литературу»…

В стихах Георгия Иванова эмигрантского периода с этими поэтами (преимущественно с Блоком и Мандельштамом) ведется подтекстовый диалог — более интенсивный, чем с друзьями по «парижской ноте». Суть его не в споре, а в уяснении той роли, которая оставлена художнику в современной жизни.

Источник:

www.rulit.me

Арьев Андрей

Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование

Арьев Андрей

Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование

  • Язык: ru
  • Формат: fb2
  • Размер: 687 kB
  • Жанр: критика

Комментарии (0) Новости культуры

На данный момент в нашей библиотеке размещено 172 381 книг,

14 469 аудиокниг, 38 351 авторов.

Наш партнер - магазин электронных книг ЛитРес.

Приятного Вам чтения!

Все права на книги принадлежат их авторам и издательствам.

Источник:

e-libra.ru

Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование

Андрей Арьев. Жизнь Георгия Иванова: Документальное повествование

Несколько измерений биографии

Андрей Арьев. Жизнь Георгия Иванова: Документальное повествование. СПб.: Журнал “Звезда”, 2009.

Эта книга построена так, чтобы читатель не просто следовал за мыслью автора, а несколько раз проходил сквозь жизнь ее героя. Открывается она собственно повествованием, но им далеко не исчерпывается. “Вместо послесловия” к нему следует раздел “От книги к книге”, где представлены друг за другом все прижизненные книги Георгия Иванова с обзором критической литературы о них. С 1912 по 1958 год мы вновь прослеживаем всю его творческую жизнь, представленную в критических обозрениях. Следом идет биографическая канва — хронология важнейших событий от рождения до уже посмертного — последнего сборника стихов, появившегося в свет через месяц после смерти, и перезахоронения праха на кладбище Сен-Женевьев де Буа. За ней небольшая подборка стихов 1909—1958 годов. И в завершение — 49 писем 1911—1958 годов к самым разным корреспондентам. Тем самым жизнь вырисовывается не как поступательное движение от появления на свет до прощания с ним, а как постоянное возвращение к одному и тому же и движение по разным путям, которые в совокупности создают общее впечатление о жизни одного из самых загадочных русских поэтов.

Не так давно Андрей Арьев выпустил самое полное собрание стихотворений Георгия Иванова с предисловием, комментариями, разночтениями и всем, что должно быть в издании “Библиотеки поэта”. Теперь перед нами многослойная биография. Насколько известно, следующим шагом должно стать издание переписки Иванова. Так поэт, долгие годы отлученный от читателя на своей родине, да и на чужбине известный не cтоль широко, как хотелось бы, возвращается в русскую литературу уже полноправным ее творцом. Конечно, автор этой книги далеко не первый, кто издает Иванова и пишет о нем: были многочисленные публикации Вадима Крейда, было трехтомное собрание сочинений под редакцией Е.В. Витковского, Г.И. Мосешвили и того же Крейда (к тому же издавшего две отдельные книги об Иванове, одну в Америке, другую в серии “Жизнь замечательных людей”), несколько сугубо научных изданий, кое-что еще, — но все-таки деятельность Арьева заслуживает самых высоких оценок.

Почему это можно утверждать? Ну, прежде всего потому, что книга настроена на высокую степень точности. Возьмем для сравнения книгу В. Крейда — книгу, много лучшую большинства его публикаций, — и без особенного труда поймем, в чем состоит разница между ними.

Арьев несколько суховат, но за этой сухостью стоит твердое знание. А Крейд беллетристичен и этим как будто привлекателен. Вот, скажем, главка о Сологубе: “Последний раз они свиделись в сентябре 1922 года. За несколько дней до своего отъезда за границу Георгий Иванов пришел на Разъезжую, 31, попрощаться”. Все легко и изящно, если забыть, что с осени 1921 года Сологуб жил совсем не на Разъезжей, а на набережной Ждановки. Или о превратностях судьбы, постигших Иванова с Одоевцевой в Биаррице: Крейд несколько раз упоминает местную газетку, но совершенно явно никогда ее не видел. А Арьев видел и понял, что таится за рассказами о коллаборационизме Иванова. Или о послевоенных годах читаем у Крейда: “Печататься Георгию Иванову было негде. Ведь не в “Русских новостях”, газете парижской, но настолько просоветской, что прозвали ее ”Московскими новостями””. А Арьев открыл не “Русские новости”, а парижскую газету с еще более выразительным названием “Советский патриот” и нашел там стихи Иванова. Сравните: краткая биографическая канва в книжке Крейда составляет 5 страниц, а в книге Арьева — 26. Но, может быть, самое главное — что автор рецензируемой книги пошел не по опробованному многими и многими пути, сравнивая Иванова прежде всего с литературными “генералами”, а попытался понять дух эпохи, увиденной во всех ее мелочах, до забытых всеми поэтов и событий. И сразу же открылось очень многое. Первый раздел книги стал повествованием не только о поэте Георгии Иванове, но и вообще обо всей эпохе Серебряного века, а потом и обо всей культуре русской эмиграции.

Наверное, далеко не все будут готовы согласиться с этими характеристиками, и прежде всего оценками. Ну, например, с такими, об акмеизме: “О каком литературном течении вообще может идти речь, если оно состоит из троих приятелей? Пусть даже шестерых!” Ну, если просто из троих приятелей, то не может. Но если эти “приятели” — Ахматова, Мандельштам и Гумилев, то стоит, пожалуй, задуматься. Несколькими годами позже задорная литературная группа выкрикнула:

Над миром высоко гнездятся

Асеев, Бобров, Пастернак,

— и до сих пор ее помнят, хотя Асеев и Бобров несравненно ниже Ахматовой и Гумилева. Или обэриуты — Хармс, Введенский, Заболоцкий и примкнувший к ним Вагинов, вот и весь состав. А в эгофутуристах, по большому счету, был только Игорь-Северянин, но вряд ли кто посмеет сказать, что их на литературной карте нет. Чуть дальше читаем у Арьева: “Акмеизм — это опростившийся, соскальзывающий к реализму символизм. И не более того”. Ну да, если смотреть с точки зрения Георгия Иванова тех лет, то так оно и получается. Но если понять акмеизм как динамическую систему, не прекратившую существование в 1914 или 1916 году, а развивавшуюся и давшую зрелых Ахматову и Мандельштама, то, пожалуй, стоит задуматься.

Вообще в этой книге время от времени Иванов кажется слишком приподнятым, поставленным в центр поэтического мироздания. Это явление понятное (и в данном случае, пожалуй, простительное: очень большой поэт только получает то, что мы ему задолжали), но все-таки можно оспорить такое, например, утверждение: “Широко печатавшимся в журнале (речь идет о суворинском “Лукоморье”. — Н.Б.) Сологубу или Кузмину Георгий Иванов не уступал ни в пафосе, ни в патриотической ангажированности”. Насчет пафоса и ангажированности спору нет. Но ведь и какой-нибудь Алексей Липецкий не уступал. В то же время в довольно халтурных “лукоморских” стихах Кузмина все-таки иногда просвечивало что-то живое, чего военная поэзия Иванова была лишена начисто. Он в чем-то напоминал Михаила Булгакова начала двадцатых годов: тот, сочинив за полчаса фельетон для “Гудка”, шел домой писать “Белую гвардию”. Разница только в том, что своей “Белой гвардии” у Иванова не было.

Нам кажется, и кажется в полном согласии с хором русской критики, что ранние книги Иванова (до “Садов” и новых стихов “Лампады” включительно) лишь ставили ему руку, учили мастерству, которому суждено было развернуться значительно позже. В рабочих тетрадях того же Михаила Кузмина остались упражнения в форме стиха, которые он не выпустил в печать. Иванов — выпускал. Никакого упрека в этом нет, но и судить о его поэзии стоит, только учитывая этот факт. Может быть, учитывая и то, что в число первостепенных русских поэтов он попал только в эмиграции. Участник Серебряного века, по-настоящему он открыл его, когда тот уже закончился. Потому в его рассказах о петербургском прошлом так много анекдотов, да и, прямо скажем, вранья. Поэтому его стихам нужно было отделиться от непосредственного окружения, чтобы стать по-настоящему замечательными. Ведь это окружение он не слишком отчетливо понимал, а только прислонялся к нему. Ну да, он сохранил для нас драгоценные подробности из жизни многих людей того литературного поколения, но эти подробности не сведены воедино. “Петербургские зимы” — очень благодатный материал для читателей, но не тех, кто был свидетелем происходившего, а для нового поколения, и неслучайно “Зимы” по-настоящему были восприняты только во втором издании, в начале 1950-х годов.

Впрочем, все сказанное здесь — предмет, скорее, не для аргументированного спора, а лишь для выяснения того, кто и как видит эпоху и место поэта в ней. Андрей Арьев явно имеет не меньше оснований для того, чтобы настаивать на своей правоте, чем автор рецензии. Нам же было важно указать и на возможность другой точки зрения относительно того же предмета.

Зато остальные части книги не вызывают на споры. Да, наверное, мелкие помарки есть и там, но по большей части они действительно мелки и действительно не снижают общего чрезвычайно положительного впечатления от всей книги. Разве что хотелось бы вступиться за Н.Е. Андреева, рецензия которого на “Портрет без сходства” заслужила обидные слова: “Как всегда у таких, явно советской школы диалектиков, нужно…” и так далее. Нет, Николай Ефремович не был диалектиком советской школы, и об этом свидетельствуют многие его статьи. Не понял он книги Иванова — наверное, да. Рецензия нуждается в должной оценке — тоже да. Но только в должной, без приписывания лишних грехов.

Но хронологическая канва жизни и творчества Иванова, его стихи и письма не вызывают у нас никаких возражений. Они сделаны любовно, толково и со знанием дела. Факты проверены, откомментировано то, что должно быть откомментировано, автор не встает на сторону своего героя, что часто бывает, а старательно соблюдает объективность. Но самое существенное здесь — то, что эти три раздела показывают нам те грани Иванова, которые только слегка затронуты в основном жизнеописании. Мы видим и совсем юного, запечатлевшего себя в письмах к А. Скалдину, и робкого корреспондента Блока, и достойного собеседника Бунина, Ходасевича, Иванова-Разумника, и несколько распоясанного автора писем к Роману Гулю.

Тем самым книга Андрея Арьева приобретает довольно редкостный характер: вместо того чтобы подавлять читателя своей единственной логикой и определенным подбором фактов, она дает ему возможность самому поучаствовать в создании биографии Георгия Иванова, поспорить с теми оценками, которые он только что прочитал. Это редкостное качество стоит только приветствовать, а книгу — рекомендовать читателям.

1 См. в кн.: Богомолов Н.А. Вячеслав Иванов в 1903—1907 годах: Документальные хроники. М., 2009.

2 См.: Массимо Маурицио. “Беспредметная юность” А. Егунова: Текст и контекст. М., 2008.

Источник:

znamlit.ru

Читать Жизнь Георгия Иванова

Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 529 773
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 457 982

Жизнь Георгия Иванова

Обычно история литературы расставляет места таким образом, что «второстепенные поэты» эпохи исчезают из поля зрения читателей, как только эта эпоха заканчивается. Случай Георгия Владимировича Иванова (1894—1958) нарушает эти, естественные как будто, причинно-следственные связи.

При жизни в России он слыл поэтом «гумилевской школы», поэтом «цеховой» выучки, никакого самостоятельного, ярко индивидуального следа в культуре «серебряного века» не оставившим. В 1922 году он уехал за границу, пытался в своих стихах донести до русской диаспоры «петербургское веяние», но больше прославился на первых порах не поэтическими достижениями, а легкомысленными мемуарами и дерзкой полемикой с такими писателями, как Владислав Ходасевич и Владимир Сирин (В. В. Набоков). Как стихотворец продолжал следовать принципам акмеистического «Цеха поэтов», давших о себе знать в формировании мироощущения авторов так называемой «парижской ноты», к которым был причислен.

Однако вышедший в 1931 году в Париже стихотворный сборник Георгия Иванова «Розы» неожиданно для многих поставил его в один ряд с лучшими поэтами русского зарубежья — с тем же Ходасевичем и Мариной Цветаевой, чего ни тот ни другая признать не могли да и не хотели…

К 1937 году противники Георгия Иванова могли торжествовать: стихи к этому времени он писать практически прекратил, а издав в 1938 году книгу «Распад атома», литературную деятельность оставил вовсе. Содержание этой ивановской «поэмы в прозе» к тому и сводилось: искусство никого не спасает и само должно признать свое поражение в извечном противостоянии с реальностью. И если все же воплощаемый в творениях искусства идеал существует, то достигается он через надрыв и гибель — вот что думал Георгий Иванов по этому поводу и чего опасался.

Семь лет Георгий Иванов вел жизнь «обывательскую», не только от литературных, но и от всех вообще гражданских дел отстранившись. Коротал дни с женой, тоже поэтом, Ириной Одоевцевой во Франции — в Париже, затем в Биаррице.

Истаяло это «счастье» вместе с окончанием Второй мировой войны. Для поэта ее итогом оказался полный материальный крах плюс необоснованные подозрения со стороны литературной братии в коллаборантстве. С 1946 года и до конца дней Георгий Иванов скитался по случайным гостиницам, приятельским квартирам, Русским домам для неимущих литераторов, закончив странствия в «богомерзком Йере», в интернациональном доме для политических апатридов, не имеющих французского гражданства, взять каковое поэт отказался, предпочтя статус «русского беженца» с нансеновским паспортом.

Нищета, тоска по несостоявшейся, зря потраченной жизни обнажили его экзистенциальное «я», оказавшееся всецело поэтическим, каким, впрочем, и было с его литературных пеленок, литературой же — до поры — спеленутое.

В этих обстоятельствах Георгий Иванов вновь пробудился для «гибельного пути», стал поэтом исключительной лирической отзывчивости, на собственном горьком опыте ощутив «невозможность» — любимое слово родоначальника новой «петербургской» поэзии Иннокентия Анненского — обыденного существования, его бесцельность.

Двенадцать последних лет жизни, точнее говоря, двенадцать лет вынужденного освобождения от ее даров, вели к обостренному приятию случайных впечатлений, к вдохновенному поэтическому визионерству, к романтической установке: верховодит поэтическим чувством — «условное сиянье звездных чар».

Судьба завела и бросила Георгия Иванова много дальше романтизма — в пучину нигилистического бунта против самой жизни, которой «грош цена». Что и выражает суть многовекового русского духовного опыта, оборотную сторону православного апофатизма, «отрицательного богословия».

Мироощущение, необычайно благоприятное именно для поэзии. Оно объясняет, почему истинные стили «случайны» – не годятся для связной речи о нашем пребывании здесь, на земле, в том числе и о пребывании на ней самого поэта. Но лишь неподвластная умыслу «случайность» приоткрывает априорный, идеальный аспект поэтического высказывания.

Сюжет лирического стихотворения куется из «случайностей», связующих «забытое» с «ненайденным». Авторское «беспамятство» по отношению к обыденной жизни — реальность значимая и положительная. «В глубине, на самом дне сознанья» вспыхивают все преображающие «нестерпимым сияньем» отблески чужих и собственных лирических опытов.

Человек открывается бесконечному бытию, озаряется «пречистым сиянием» — в немощи, явленной перед лицом вселенского Ничто. Сознание влекло Георгия Иванова к катастрофе, к приятию грязи и тлена как органических атрибутов плачевного земного пребывания художника, к «холодному ничто» как осязаемой нигилистической подкладке христианской веры. И с той же очевидностью ему была явлена нетленная природа внутренним слухом улавливаемых гармонических соответствий всей этой духовной нищеты — блаженному, уводящему в «иные миры» «пречистому сиянию».

Создаваемое поэтом — «выше пониманья». В первую очередь — его собственного. В творчестве истинно то, что превосходит творца. «Опыты соединения слов», мир непроизвольно выражаемого для поэта достовернее «опытов быстротекущей жизни».

«Меняю есть на есмь. / Меняю жизнь на песнь» — вот враждующее с биографией кредо истинного поэта.

Формула идеальная: земные счеты должны быть сведены, ибо поэт прикован к стихам, а не стихи к поэту. Они такая же изначальная данность, как луна и звезды. А потому пребывание творца на земле далеко не адекватно хронологической канве его жизни.

Без всякой укоризны «о самом важном» в стихах Георгия Иванова говорится так: «Ты прожил жизнь, ее не замечая…» Ничего своего в жизни поэта не оказалось. Увы, ничего и не нужно было, кроме зазвучавшей в «Садах» (1921) и тридцать лет спустя не оставленной «печальной музыки четвертого пэона»: «Стоят сады в сияньи белоснежном, / И ветер шелестит дыханьем влажным…» (1953).

Или даже так: «Расстреливают палачи / Невинных в мировой ночи — / Не обращай вниманья! / Гляди в холодное ничто, / В сияньи постигая то, / Что выше пониманья».

«Я, в сущности, прост, как овца», — говорил о себе Георгий Иванов. Но «овца» заблудшая — в ту область, где, «говоря о рае, дышат адом». Если что свое и приобрел поэт в литературной жизни, так это «волчью шкуру». Одну «волчью шкуру» мстительного завистника современники, за редким исключением, и примечали. Сочинявшиеся в Париже 1920-х годов полуфантастические «Петербургские зимы» вкупе с «Китайскими тенями» были прочитаны как пасквиль. Из чего следует одно малоприятное для жизни как таковой заключение: художественный вымысел бывает достовернее и правдивее реальности.

С какой стати Георгий Иванов перманентно уродовал портреты литературных величин в его время несомненных — Брюсова, Бальмонта, Северянина, Ходасевича, Адамовича, — поэт нигде не объяснил. Что он им и что они ему? Сообразуясь с Шекспиром, все-таки полагаем: во всяком безумии есть своя логика. Если попытаться собрать «развеянные звенья причинности» в данном случае, то красная нить из запутанного клубка вытянется: все здесь помянутые лица расписаны бритвой за попрание поэтического идеала, каким его взлелеял Георгий Иванов. Брюсову отмщено за низведение «магии» до «жонглерства», Бальмонту — за шарлатанскую велеречивость, Северянину — за опошление лирической темы, Ходасевичу — за то, что «умен до известной высоты, и очень умен, но зато выше этой высоты ничего не понимает», Адамовичу — за то, что зарыл свой поэтический дар в «литературу»…

В стихах Георгия Иванова эмигрантского периода с этими поэтами (преимущественно с Блоком и Мандельштамом) ведется подтекстовый диалог — более интенсивный, чем с друзьями по «парижской ноте». Суть его не в споре, а в уяснении той роли, которая оставлена художнику в современной жизни.

Источник:

www.litmir.me

Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование в городе Хабаровск

В представленном интернет каталоге вы сможете найти Андрей Арьев Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара может производится в любой город России, например: Хабаровск, Улан-Удэ, Саратов.